Рецензия

Рецензия на статью «Типология оппозиционера в русской драматургии XIX века: Чацкий – Самозванец – Жадов» Представленная к рассмотрению статья стремится дать обновленную оценку типу лишнего человека в русской литературной традиции XIX века, в частности, героя-резонера с радикальной позицией по отношению к порядкам социальной реальности. Статья обладает элементами актуальности в постановке проблемы, поскольку предполагает уточнение традиции в отображении форм молодежного бунтарства в русской литературе, а также сквозную соотнесенность героев трех ключевых отечественных пьес, ранее сопоставлявшихся парно. Научная новизна определяется достаточно заостренным ракурсом выбранной проблемы, а также стремлением актуализировать тематическую и характерологическую связь между вершинными текстами русской драмы XIX в. в перспективе социокультурных концепций героя-бунтаря нашего времени. Предлагая оригинальную, увлекательную форму изложения, демонстрируя владение филологической культурой, автор не всегда безупречно представляет столь сложную проблему. Статья обращается к кругу важных научных источников для понимания темы социальной несправедливости в русской драме XIX в., однако за пределами исследования оказывается ряд ценных методологических установок и публикаций, которые могли бы сделать анализ проблемы более ясным в историко-литературной перспективе. Автор основательно опирается на труды советских филологов и не может избавиться от клише того времени: «Стержень критики Чацкого, напитанного идеями Просвещения, возникает на невозможности так продолжать жить, ведь столь очевидны глупость, тупость, мракобесие среды». Наверное, стоит четко оговорить границы трактовки образов в вольнолюбивой критике XIX в. и ее преломление в формулах марксистского литературоведения, чтобы не возвращаться к этим оценкам. В контексте современности они далеки от объективного понимания образа главного героя. Автор стремится дать однозначное направление в понимании «своего Чацкого», однако даже в динамике редакций и вариантов названия комедии отражена эволюция замысла, поэтому от такого рода идеологического прочтения образа героя сам Грибоедов несколько отходит (от «Горя уму» к «Горю от ума»), на что указывает ряд современных авторов (например, О.В. Богданова). Сближение фигур Чацкого и Григория Отрепьева гипотетически оригинально, особенно с позиций перекличек финальной редакции «Горя от ума» и «Бориса Годунова», созданных накануне восстания декабристов. Безусловно, Пушкин не представляет Григория абсолютным злодеем, как это было в посвященной самозванцу трагедии Сумарокова. И действительно, его оппозиционность авантюрного свойства вполне может трактоваться в романтическом ключе. Тогда только становится понятно, почему логика статьи отказывает в оппозиционности юродивому Николке или Пимену. Опыт самозванства как разрушительного варианта российской оппозиционности оценивался Пушкиным на протяжении всего зрелого творчества с разных ракурсов. Статья нуждается в стилистической правке. Уже отмеченная яркость стиля иногда приводит к обратному эффекту – ощущению предельной гипотетичности, не подкрепленной логикой аналитической традиции. Неточности или дискуссионные формулировки встречаются уже при знакомстве с аннотацией и начальным абзацем статьи. Так, в первом же предложении Петр Чаадаев отнесен к числу «вольнолюбивых лириков» своего времени. Здесь либо аберрация памяти – известное стихотворение Пушкина воспринимается как часть поэтического диалога по аналогии с его лирическим диалогом с А. Одоевским, либо тут явная описка – указание Чаадаева вместо Кондратия Рылеева, гораздо более уместного в данном ряду. Первый абзац при этом представляется избыточно декларативным, публицистичным в формулировках, а исходный тезис дан несколько двусмысленно. «Свободный стих – неподконтрольная институтам земной власти сущность, через него транслируется высшая свобода Автора». Научная постановка проблемы, объясняющая дальнейшую логику исследования, сразу оказывается размыта. Зачем упоминается «свободный стих» в данном случае? Ведь это устойчивое понятие формообразования в стиховедении – применительно к верлибру. Мысль о свободе творчества же слишком общая для академической научной журнальной публикации. Уже в следующем предложении опять неточность: "В более позднюю эпоху Иван Сергеевич Тургенев принесет специальный термин и автохарактеристику «постепеновец»". В литературоведении нет однозначных оснований полагать, что употребляемое в «Нови» и статьях И.С. Тургенева слово «постепеновец» является его изобретением – оно часть публицистической полемики 1960-70-х гг. (см. Словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона). Необходимости в научной статье упоминать этимологию слова «резонер» совсем нет. Периодически всплывают почти провокативные стилистические конструкции, актуализирующие контекст анализа, но все же требующие переформулирования: о Самозванце – «он конченный, проклятый отщепенец» (с.9). Статья нуждается в тщательной академичной редактуре. Декларативная броскость фраз, порождающая ненужные вопросы, в итоге может бросить тень на достоверность результатов – хотя общее впечатление позволяет говорить о том, что исследование проведено на основательном научном уровне. Панибратсво с героями (Вася Жадов, Петя Мулузов, Саша Негина) выглядит в статье не вполне уместно – в современных театральных версиях есть такая форма актуализации образа, когда, например, Жадов предстает и экоактивистом, и сторонником современных оппозиционных идей. В таком случае это можно было бы соотнести с современной традицией именовать наших современников краткой версией имени (Аня Чиповская, Юра Борисов). Однако такого рода искусствоведческая актуализация контекста в материале не представлена, при этом сам Островский в афишной ремарке характеризует героев не только по имени, но и по отчеству, а у Жадова оно даже совпадает с отчеством драматурга. Профессор Серебряков из «Дяди Вани» почему-то назван «старым подагриком и пустышкой». Прямая (опять же – публицистичная) оценочность не в стиле научных публикаций. Вероятно, вне контекста оказывается традиция психологичных трактовок образа этого героя, например, Львом Додиными или Юрием Погребничко, четко следующими чеховскому принципу «никого не обвинил, никого не оправдал» и прекрасно осознававшими, что в итоговой оценке Войницкий лишь ищет персонификацию своей неудавшейся жизни, видя в столичном эгоизме Серебрякова возможность обвинить другого в итогах своей судьбы, а не себя – так всегда удобнее. Хотя логика событий истории показывает, что и продажа усадьбы накануне революции 1905 года, и передача тогда же месторождения глины англичанам в аренду на 24 года с большой предоплатой, и покупка дачи в Финляндии чеховскими «неположительными» героями – все это такие же крайне прозорливые, верные стратегические решения, как, например, продажа тяжело больным Чеховым прав на публикацию своих произведений издателю А.Ф. Марксу. Соотнесенность анализируемых героев с драматургической и прозаической традициями в изображении такого рода героя ХIХ века представлена несколько условно. Анализируются произведения, прилично отстоящие друг от друга по времени и художественной поэтике. Промежуточные произведения в истории драмы не столь хрестоматийные – например, «Слово и дело» Ф.Н. Устрялова – выпадают из поля зрения исследования. Также не учтены написанные в один год с «Доходным местом» «Чиновник» В.А. Соллогуба и «Возврат Чацкого в Москву, или Встреча знакомых лиц после двадцатипятилетней разлуки» Е.П. Ростопчиной, где фигура Александра Андреевича проассоциирована с Чернышевским. При этом в статье акцентируется внимание на отсутствии темы оппозиционных образов в последующей драматургической традиции, что при таких лакунах сложно принять за объективное итоговое утверждение, пусть даже и подкрепленное авторитетными мнениями критиков прошлого. Достаточно дискуссионным представляется итоговый вывод. В активной жизни рубежа ХIХ-ХХ веков накануне революций тип оппозиционера не мог исчезнуть – автору стоит быть осторожнее в столь декларационных заключениях. Дело в отсутствии, вернее, трансформации сильной позиции героя-резонера в эпоху журнального плюрализма конца XIX в., когда все содержание жизни уходит в слова: «Зачем так много говорить? Сегодня в ресторане ты говорил опять много и всё некстати. О семидесятых годах, о декадентах. И кому? Половым». Потому и ощущающий себя наследником лишних людей русской классики (и Чацкого) Лоевский так трагически нелеп у Чехова. Даже Константин Треплев, «вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим», а фраза эта – эвфемизм, обозначавший цензурное вмешательство власти в выход периодических изданий. А значит, скорее всего, он был отчислен за революционную деятельность. И матери в глаза он говорит о ее образе жизни не хуже Чацкого. И Треплев, и Гаев – резонеры, но уже иного плана. Анализируя комедийный текст, автор статьи избыточно пользуется ироническими интонациями в научной статье, что затрудняет понимание итоговой мысли. Крайне интересна попытка представить в таблице обобщенные сведения о сопоставлении характеров Самозванца и Чацкого. Однако таблица должна получить более четкое наименование и обоснование, иначе принципы сопоставления и характер выбора критериев не вполне ясны (особенно в пунктах об адресате тирад и форме авторского присутствия). Когда отмечается, что «в плане же театральной и драматургической эволюции есть нечто сближающее Чацкого и Самозванца», то здесь можно принять логику автора, однако в статье проигнорирован пласт научной литературы, концентрирующей внимание на взаимодействии творческих проектов Грибоедова и Пушкина (Тынянов Ю. Н. Сюжет “Горя от ума”; Джанумов С. А. “Горе от ума” А. С. Грибоедова в произведениях и письмах А. С. Пушкина // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2015. № 2. С. 47–58; Джанумов С. А. А. С. Грибоедов и А. С. Пушкин // Отечественная филология. 2025. № 1. С. 8–17). Среди новых и ценных для исследования темы работ отсутствует последняя монография В.А. Кошелева о Грибоедове (М., 2020). История восприятия образа Жадова как преломления фигуры Чацкого также практически не представлена, в частности, в обращении к этой теме А.И. Журавлевой и М.С. Макеева. Вне внимания оказались и актуальное понимание поэтики Островского О.Н. Купцовой, и только что выпущенная крайне важная монография К. Ю. Зубкова, целостно анализирующая все тексты «русского Мольера». После публикаций И.Л. Вишневской значительно развились и традиции гоголеведения, появилось немало других исследований, принципиально оценивающих духовное измерение его драматургической поэтики. Полностью проигнорированы принципиальные работы авторов саратовской филологической школы А.П. Скафтымова и Е.И. Покусаева о социальном контексте драматургии Островского, в частности, «Доходного места» (хотя срез оценок такой традиции в случае с Грибоедовым дан подробно). Ссылка на с. 10 с перечислением источников ([15, 16, 17, 18]) без конкретизации авторов и содержания упомянутых работ о Достоевском в контексте статьи кажется избыточной. Приходится констатировать ряд мелких неточностей и в библиографическом описании цитируемых работ. Статья в целом системно раскрывает оригинальную тему драматургической характерологической преемственности в русской литературе, но может быть принята к публикации только после основательной редактуры с учетом высказанных пожеланий.